9 Мая и Паул Керес
Написано 09/05/07 в 21:13:45 GMT+02:00 EuRuChess
Чтобы помнили нашем распоряжении оказалась англоязычная публикация 12-летней давности в New in Chess под редакционной экспрессемой «Остановился ли Керес на полпути?». Похоже, что это на самом деле редакция всемирно известного шахматного журнала остановилась на полпути, склоняя читателя к напрашивающемуся выводу. Так сказать, невинная апелляции к логической пресуппозиции.

Так помешала ли война Кересу стать чемпионом мира? Сложный вопрос. Можно только с уверенностью сказать, кому эта война действительно помешала. Об этом наша публикация от 9 мая 2004 года: День Победы.

Насколько отвечает на поставленные вопросы предлагаемая вниманию публикация, судить читателям. Объективности ради стоит упомянуть главу из книги Юрия Авербаха «О чем молчат шахматные фигуры». Эта глава называется «Реабилитация» и посвящена Паулю Кересу. Она ближе к первоисточнику и приводится сразу после статьи из New in Chess.

Вальтер Хеуэр. Тревожные годы Пауля Кереса, великого молчуна

Вопрос задавался много раз. Леонид Барден (Гардиан, 4 ноября 1990) сокрушается: «Странно, что запоздавшая гласность мало что высветила из критического периода великой эстонской карьеры». После публикации первой части «Нашего Кереса» в 1977 я постоянно занимался этой проблемой. Во время т.н. эпохи застоя это можно было делать только подпольно; в независимой же Эстонии этой работе ничто не препятствует. «Загадка Пауля Кереса» на пути к разрешению. И я хотел бы сказать, что это должно представлять интерес для любителей шахмат по всему миру.

Первый год Советской оккупации не слишком потряс Кереса, хотя его шахматный журнал Eesti Male («Эстонские шахматы») и был закрыт, а сам Керес лишился своего банковского депозита, состоявшем из призовых денег за свои великие победы. Между прочим, в тогдашних документах службы безопасности его имя фигурировало исключительно в связи с его деньгами. Очевидно, Керес все еще оставался до ужаса наивным, поскольку предпринимал попытки договориться с Эйве напрямую о матч-реванше, согласие о проведении которого было достигнуто на январь 1940.

Абсолютный чемпионат
Однако на часах уже стояло «московское время», и т.н. «абсолютный чемпионат» стал болезненным опытом для Кереса. Этот эпизод остался в тени более поздних драматических событий. Никто даже не поинтересовался, почему такой турнир вообще проводится – в шахматах все чемпионаты являются абсолютными. Смысл заключался в том, что в более раннем, «нормальном», чемпионате – чемпионате СССР 1940 года – действующий чемпион СССР Михаил Ботвинник и Болеславский финишировали пятым и шестым, соответственно. Бондаревский и Лилиенталь разделили первое место, Смыслов пришел третьим, и Керес – четвертым. Только Бондаревский и Лилиенталь начали подготовку к дополнительному матчу, как Всесоюзный комитет по спорту издал декрет: всем шестерым играть в турнире под названием «абсолютный чемпионат СССР». Виновники вдоволь повеселились в прессе на тему «не было забот, купила баба порося». Тем не менее, позднее Бондаревский скажет: «Я был молод и глуп, стоило отказаться». Любопытно, как это можно было сделать в те времена? Однажды в интервью я спросил Ботвинника: «Правда ли, что «абсолютный чемпионат» был организован ради вас?» «Возможно, но я ни на кого не давил. Война еще не грянула, были надежды на матч с Алехиным. Я не мог позволить себе персональных амбиций, я должен был быть чемпионом СССР. Керес также имел веские основания, чтобы хотеть сыграть матч на первенство мира. Но тогда ему не стоило пропускать вперед Бондаревского, Лилиенталя или Смыслова. Поэтому и был организован этот турнир. Керес и я – в качестве противников Алехина, участие остальных вопросов не вызывало. Все было по-честному».

В честь Ботвинника стоит сказать, что вопрос решался не только посредством закулисного воздействия, ему приходилось оправдывать свои честолюбивые желания – за шахматной доской (с другой стороны, существовали органы, которым не нужна была подобная правомерность, поскольку Ботвинник не являлся безоговорочным «любимцем Кремля»).

Как бы то ни было, эта затея нарушала правила справедливой игры. В положении о 12-м чемпионате СССР не было специальных условий. Керес был довольно спокоен: «Я играл неуверенно, так что постараюсь извлечь урок». У него не было мысли, что его четвертое место послужило в качестве основания для того, чтобы дать Ботвиннику еще один шанс. В 1962 Керес напишет: «До сих пор для меня остается неясным, в чем заключался смысл звания «абсолютный чемпион по шахматам».

Мой старый серый костюм
В начале турнира Керес послал домой оптимистическое письмо: «Все претенденты прибывают из дома отдыха, отлично выглядят, готовы набирать очки. Они расхаживают в костюмах с иголочки, какой вид! Но ничего, мой старый серый костюм также не подкачает».

Однако после двух стартовых побед Керес проиграл Ботвиннику – так, как не проигрывал никогда ранее (и никогда потом). Несколько фатальных стечений обстоятельств: беззаботность Кереса – он в очередной раз применил острый вариант, который несколько месяцев назад принес белым сенсационный успех в партии Микенас-Ботвинник; вариант был улучшен за черных и прокомментирован в шахматном журнале, и Ботвинник был полностью подготовлен к нему.

Глигорич как-то заметил, что Керес был единственным гроссмейстером, который никогда ни на что не жаловался. Но на этот раз Керес раздражался в своих письмах, что «турнирные условия являются подходящими для Мишеньки, но не для остальных соперничающих». Другие строки раскрывают его ощущения: «Вы не можете представить поведение компании, в которой приходится все время находиться». Или: «Свой крест нужно нести терпеливо».

Позднее Петросян выразил мнение, что именно эта партия повлияла на весь ход шахматной истории. На самом деле, тогда Керес не вполне сознавал, каким родом триумфа его соперник стал обладателем благодаря званию «абсолютного чемпиона». Нет сомнений, что с тех пор Керес стал страдать «комплексом Ботвинника», который вызвал ряд ошибочных шагов в дальнейшем.

9 мая 1941 Керес отослал письмо редактору журнала Chess Баруху Гарольду Вуду: «Это желание всех нас, чтобы эта печальная война поскорее закончилась. Я надеюсь, что все мы встретимся снова в шахматных турнирах в Европе, которая опять станет мирной!» По жестокой иронии судьбы, письмо достигло шахматной колонки в сентябре 1941, когда его родной город лежал в руинах, а конец войны казался так далеко, как никогда. Но как только гром сражения в Тарту смолк, Керес сказал своей невесте: «Теперь мы можем пожениться. Что бы ни случилось, шахматы в большом почете как у немцев, так и у русских, так что я заработаю на жизнь, чтобы ни случилось».

Все оккупанты одинаковы
Оглядываясь сейчас назад, можно посчитать его наивность изумительной, но он просто был молодым человеком, далеким от политики и преданным шахматам, которому не могло прийти в голову, что перемещение кубиков (выражение Кереса) может происходить под вывеской сотрудничества с врагом. Нужно принять во внимание, что для эстонца русские и немцы были одинаковы – оккупанты; и после зловещего советского года [1940 – здесь и далее прим. Euruchess] немцы могли показаться даже освободителями. Был ли Керес врагом коммунизма? Был ли он другом нацистов? Ни то, ни другое: он был верным приверженцем Каиссы и одновременно – патриотом своей страны, не ставя чью-либо жизнь в зависимость от этого.

Судьба так распорядилась, что человек, которого называли «большим молчуном», был вынужден придерживаться подобного кредо до конца жизни. Ларсен сказал (New in Chess 93/2): «О его личной судьбе мы можем сказать лишь совсем немногое, обычно он стеснялся этих тем. Люди восхищались его спокойствием и выдержкой, но в принципе, я не нахожу это слишком интересным». Конечно же, свободному датчанину было легко произнести такие слова. Голомбек вспоминает инцидент на амстердамской олимпиаде 1954 года. Старинный друг Кереса пишет (Times Saturday Review, 2 июля 1977): «Он набрал 96,4% на четвертой доске и победил в очередной партии Шайтара из Чехословакии настолько ярко, что неиграющий капитан советской команды Котов сказал мне, что была «поистине советская партия». Я передал это Кересу, и он с резкостью, которую я вряд ли мог ожидать от него, ответил: «Нет, это было поистине эстонская партия».

Деревянные сосиски и картонные фрукты
Осенью 1941 года Schach-Echo трубил: «Гроссмейстер Пауль Керес вернулся целым и невредимым из советского ада». Фашистская пресса оказала ему медвежью услугу. 15 марта 1942 года таллинская газета Revaler Zeitung опубликовала статью Der beschattete Schachmeister («Преследуемый шахматный мастер»).

Несколько выдержек.

«Керес в первый раз оказался в Москве перед тем, как Эстония стала частью Советского Союза. Приглашение сыграть в турнире в столице красных последовало за его блестящей победой в АВРО-турнире в Голландии. Тяжелые испытания московской поездки начались сразу же на границе – с тщательной инспекции его багажа – любую антисоветчину могли посчитать за контрабанду. Даже в то время жизнь в Москве уже была весьма убогой. Витрины магазинов, казалось, соперничали обилием товаров; но при ближайшем рассмотрении сосиски и фрукты оказывались сделанными из дерева и картона. Среди всего этого царили портреты Ленина и Сталина в окружении назидательных и душеспасительных лозунгов и цитат».

«Как все иностранцы в советском раю, Керес и шагу не мог ступить без «сопровождающего» у себя за спиной. «Соглядатай», следующий за ним, становился весьма неудобной «тенью», которую Керес немедленно распознавал. Однажды, когда «преследователь» был особенно назойлив, обычно спокойный шахматный мастер потерял самообладание и разрядился отборным эстонским матом, который, конечно же, не был понят «тенью», расплывшейся в дружеской усмешке».

Разумеется, темой разговора с журналистом были шахматы. «Сначала гроссмейстер не смог ответить на вопрос, почему ему пришлось смириться с весьма умеренным для него результатом в Москве. Он думает, что причиной может быть общая депрессия, вызванная советской реальностью».

Статья продолжает повествовать, что Ботвинник был исключительной личностью, идолом всех советских шахматных болельщиков. Этот еврейский шахматист является величайшим педантом в своей частной жизни: его день расписан по минутам. Поездка в метро во время турнира даже не обсуждается. Ботвинник считает, подземный воздух слишком плох и опасен для его интеллектуальной деятельности. Однажды Керес спросил, водит ли он сам авто. Ботвинник ответил: «Конечно, но не во время турнира, это утомительно и отвлекает».

К концу турнира отмечается, что регламент этого турнира странен и необычен. Участники не могут обменяться и словом, также строго запрещено покидать комнату во время партии. Это создало удушающую атмосферу, которую западноевропейские шахматисты нашли едва ли приемлемой».

Впоследствии Керес еще пожалеет, что сказал репортеру про те деревянные сосиски. Основные факты поступали от самого Кереса или (учитывая его нелюбовь к интервью) выдавливались из него. Керес мог наслаждаться извлечением из памяти неких подробностей (деревянных сосисок, например!), но привык избегать широких обобщений. Надо отметить, что хотя после т.н. «абсолютного чемпионата» у Кереса были причины свести счеты с Ботвинником, он никогда не давал журналистам какого-либо повода для политических инсинуаций. Как хорошо известно, Алехин, чья жизнь зашла в тупик, а карьера была близка к закату, неоднократно предлагал Кересу матч на первенство мира. Керес отказывался, после чего Алехин заметил (согласно своему биографу Павелчаку): «Ясно, что каждый хочет дождаться, когда мне исполнится 60». Павелчак: «Здесь Алехин несправедлив к Кересу. Керес не отвергал вызова из-за боязни или по расчету, а по причине депрессии, вызванной распространением войны». Опоченский, бывший ближайшим компаньоном Кереса в обсуждении данной проблемы, подтверждает это. Между прочим, Котов в числе прочего упоминал боязнь. Мне посчастливилось спросить об этом Кереса во время записи в таллинской киностудии. Керес попросту взорвался, и другим пришлось ждать своей очереди более получаса – никто не рискнул прервать распалившегося гроссмейстера.

Алехин
К тому времени Керес уже знал, что из всех, стремившихся на трон, он был единственным, кому не повезло с политической точки зрения, и он старался прожить этот период с минимальными потерями, избегая компрометирующего матча с Алехиным, который он [видимо, Керес] мог выиграть. Но не играя в шахматы, Керес не смог бы обеспечить себя и свою семью, хотя и был способен осознать теперь, насколько опасным могло оказаться участие в шахматных турнирах в новой Европе. В момент прозрения он сказал: «В Испании я спросил Алехина: «Если я вернусь домой, лишат ли меня русские головы?» «Безусловно», - прохрюкал [grunted] Алехин».

Все же Керес вернулся домой – в последний момент…

Эстонская культура
Летом 1944 года, когда тысячи эстонцев пытались за любые деньги добраться до Швеции, он был уже там – по приглашению принять участие в соревнованиях. Но он сам отвернулся от счастливого случая и вернулся в Таллин в начале июля. Люди всегда интересовались, почему, особенно из-за широко распространенного взгляда, что его возвращение случилось после того, как сражения в Эстонии прекратились. Шахматный мастер был честен по отношению к своей высшей человеческой обязанности – он пришел спасти от войны свою жену и детей – двухлетнего сына и годовалую дочь. Это нашло понимание у шведов, написавших: «Его поведению недоставало присущего блеска – он был, несомненно, подавлен беспокойством за свой дом и семью».

Немцы уговаривали его бежать вместе с ними и предупреждали: «Мы знаем, вы хотите снова оказаться в Швеции…» Вот именно. Однако отправление затягивалось, за каждое место на корабле происходила настоящая битва, все это было зверским бизнесом. Красная Армия была уже у таллинских ворот, когда новообразованное эстонское правительство и лидеры движения сопротивления со своей свитой попытались спастись бегством. Они намеревались забрать с собой некоторых выдающихся деятелей эстонской культуры, включая Пауля Кереса. Быстроходные катера, обещанные шведами, должны были прибыть в одну из приморских деревень в 100 км от Таллинадеревень в 100 км от Таллина, но судьба распорядилась по-иному. Катера так и не появились, и в скором времени все члены правительства были заключены в тюрьму. (Между прочим, одним из министров был Арно Сузи, который, если верить Солженицыну, «в нашей ячейке представлял Европу в умеренном и представительном виде». Информацией о неудачной попытке бегства я обязан его сыну – Арно Сузи-мл.).

Мария Керес [жена Пауля Кереса] вспоминает, что первые дни «восстановленной советской власти» были довольно неприветливыми. Но мало-помалу жизнь наладилась. Бывшие жители Тарту организовали пристанище в одном из таллинских домов знакомств. Когда открыл свои двери шахматный клуб, Пауль Керес был назначен инструктором с зарплатой 690 рублей (на черном рынке буханка хлеба стоила 50 рублей). Согласно специальному распоряжению, целая шахматная колонка была предоставлена ему в городской газете. Некоторые из местных боссов пытались помочь в пределах своих возможностей, например, один спортивный лидер армянского происхождения, присланный из Москвы, возможно, понимавший, что Керес значит для эстонцев.

В то же время запутанные истории продолжали появляться и до сих пор они не имеют разумного объяснения. Решения принимались за закрытыми дверями высоких кабинетов, задействованные люди могли лишь вспомнить отдельные фрагменты событий или противоречивых слухов, практически все архивы были закрыты, тогдашняя пресса хранила молчание. Керес навсегда забрал свой секрет с собой. Представьте, поздней зимней ночью в последний год войны офицер КГБ из Москвы, носивший высокую кавказскую папаху, зашел к Кересу, они удалились в соседнюю комнату для разговора на несколько часов. Опасный гость уехал, и Керес сказал жене: «Посмотри, он даже дал мне свой телефонный номер». Это все.

Это не обязательно был его способ хранить страшный секрет. Так он воспринимал вещи. Очевидно, он привык всю ответственность брать на себя. Даже позднее, когда, несмотря на свой плохой русский, писал очень важные письма в Москву, он никогда не просил помощи у Марии (которая была русской по материнской линии и искушена в славянских языках) – пусть опасные мужские игры будут уделом мужчин! Если люди становились любопытными, он обычно реагировал, как описано Барденом: «На прощальном банкете на шахматной олимпиаде в начале 50-х, Керес был замечен болтающим несколько минут за столиком английской команды. Вспомнив подозрения о договорной партии, я спросил его, «почему он так плохо сыграл с Ботвинником в 1948 году». Керес, чье лицо редко когда выражало что-либо иное, кроме невозмутимости, ответил: «Каждый может проиграть Ботвиннику, он очень сильный игрок».

Так рождались легенды, например, утверждения от том, что Керес сидел в тюрьме. Джордж Колтановский пишет (Chess Review 53/12): «По слухам, попросили Ботвинника, который, в свою очередь, вступился за Кереса перед советскими властями, и в результате Керес был освобожден. Так что колесо фортуны обернулось полностью, и жертва 1948 года была оплачена высочайшей валютой человечности – жизнью и свободой». Более того, Винтер повторяет («Чемпионы мира по шахматам»): «Автор слышал устное подтверждение того, что Ботвинник успешно заступничал за жизнь Кереса, доказывая властям выгоды использования всех талантов в послевоенной ставке на советское господство в шахматах».

Ошибочная идентичность
С другой стороны, существует противоположная точка зрения, что Ботвинник хотел ликвидировать своего главного противника. Так вышло, что мне представилась возможность прощупать шахматного патриарха на этот счет. Но сначала давайте посмотрим, что случилось или могло случиться в Эстонии между осенью 1944 и весной 1945.

В первый раз «органы» секретных служб безопасности заявили о своем существовании в октябре. Теперь Авербах говорит, что вместе с русскими танками в Таллин прибыл офицер с ордером на арест Кереса. Офицер по имени И.Баркан был знакомым Авербаха, чемпионом СССР 1944-45 гг. по прыжкам в воду и агентом соответствующего отдела. Данная информация поступила от самого Баркана. В то же время возникает ряд вопросов. Связано ли это было с более широкой чисткой (что практиковалось на «освобожденных территориях»)? И в чем обвинялся Керес?

В октябре Кереса выманили из его дома под предлогом проверки паспорта на предмет ошибок в отделении милиции. Вместо этого он попал к руководству НКВД. Керес так прокомментировал этот инцидент. Его перепутали с Робертом Кересом, баскетболистом, принимавшим участие в берлинской Олимпиаде, умершим вскоре по окончании войны и чьи возможные преступления не были подтверждены надежными независимыми источниками. Определенные выводы можно сделать из письма, хранящегося в кересовских архивах, точнее, эстонской версии его письма председателю Спортивного комитета СССР В.В.Снегову, датированного 8 декабря 1944, т.е. вскоре после допроса. Он пишет: «Здесь и там до меня доходят различные слухи о том, что я вынашиваю антисоветские взгляды…» Отсюда можно сделать косвенный вывод, что на октябрьском допросе предметом обсуждения действительно было то злополучное интервью в Revaler Zeitung. Поэтому он пишет Снегову: «Немцы предпринимали попытки убедить меня в необходимости скорейшей эвакуации в Германию. Для этого мне приходилось часто переезжать с места на место со своей семьей, моей женой и двумя малыми детьми – во-первых, чтобы избежать назойливых эвакуационных рекомендаций, и, во-вторых, создать видимость, что я готовлюсь к отъезду из страны. «В конце концов, мне удалось без особых проблем и в тихой сельской местности избежать враждебного отношения. В настоящий момент шахматной деятельности препятствует беспокойство за мою семью. Как советский гроссмейстер, я должен иметь право на определенную помощь в получении средств к существованию. Из-за моего временного отдаления от Советского Союза мне не было это гарантировано. Товарищ Снегов, я надеюсь, что посредством участия в полуфинале чемпионата СССР в феврале 1945 года в Москве, мне удастся восстановить ту спортивную форму, которая подтвердила бы мое место среди лучших игроков СССР. Кроме этого, мое участие в этом турнире могло бы помочь мне возобновить дружеские связи с шахматистами из других союзных республик, которых я знаю по предыдущим турнирам, и я уверен, что общие усилия всех шахматистов послужат дальнейшему прогрессу и процветанию советской шахматной культуры».

Извращение фактов
Здесь мы можем видеть, как Керес, находясь в беде, «извращает» факты. С другой стороны, вездесущие службы безопасности не знали о его попытке бежать в Швецию, либо это пока не обсуждалось с ним. В противном случае, вряд ли он рискнул бы направить подобные фантазии Снегову. Также его претензии на то, чтобы быть советским гроссмейстером, а также его желание поехать на соревнования в Москву в феврале 1945 года показывают, что первый «поход» к КГБ не слишком его испугал. Между прочим, Керес так и не получил ответа на свое письмо Снегову.

В январе или феврале 1945 года Керес был вызван на допрос во второй раз, на этот раз открыто, несмотря на воспаление среднего уха: «Пустяки!» Он вернулся бесшумно. Можно только догадываться, что это было продолжение предыдущего разговора, подведение итогов. Похоже, после этого его оставили в покое.

Шахматы в качестве патриотизма
Теперь я должен представить историка Марта Лаара (в недавнем – премьер-министра Эстонии), который отреагировал на одну из моих статей по теме. Он был первым, кто получил доступ к спецхрану и конфиденциально заявил: «Пауль Керес не был активным участником движения сопротивления, а симпатизирующим и сотрудником, он принадлежал к студенческой организации – вместе с легендарным подпольным лидером Лео Талгре, который иногда прятался у него дома и для кого он изготовил фальшивые документы, и т.п.».

Мария Керес с негодованием отвергает эту версию событий. В трудах Марта Лаара раздражающе много мелких ошибок. Более того, он запамятовал, откуда почерпнул эти данные. Трудно поверить, что Керес, озабоченный собственной шахматной судьбой и подумывающий о мировом шахматном троне, мог ввязаться в подобную авантюру. Шахматы были его патриотизмом! Однако для исследователя нет такого понятия, как фальшивые документы, и прошлой осенью [по-видимому, 1994 года], читая материалы КГБ, я прибег к чувству позиции, присущему шахматистам, и обнаружил документ в случайно подвернувшейся папке, который положил конец всем домыслам.

Молотов
Теперь посмотрим, что было дальше. 7 апреля 1945 года Керес пишет следующее письмо Молотову [оригинальный текст на русском языке, орфография сохранена]:

«Товарищу Молотову,
Москва, Кремль.

Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Оказавшись во время фашистской оккупации во власти немцев на территории Эстонской ССР, я был оторван от советских шахматистов в течение трех с лишним лет. Не будучи в силах отказаться от шахматной игры, я за это время, при оккупантах, принял участие в пяти турнирах. Повидимому, по этой причине, Всесоюзный Комитет по Делам Физкультуры и Спорта не считает возможным допустить меня к участию в турнире на первенство СССР, хотя я в 1941 году был признан гроссмейстеру СССР по шахматам.

Вполне сознавая свою ошибку, прошу все же принять во внимание сложившиеся для меня в годы оккупации исключительно тяжелые обстоятельства. Мне очень хочется быть восстановленным в правах высоко квалифицированного советского шахматиста и доказать на деле, что я в состоянии с честью выполнять обязанности, связанные с почетным званием советского гроссмейстера. Со своей стороны хочу приложить все страния к тому, чтобы мое участие в шахматных турнирах СССР шло бы на пользу всему Советскому Союзу. Хочу также посвятить все силы на поднятие уровня шахматной культуры в Эстонской ССР.

Прошу Вас, Вячеслав Михайлович, помочь мне стать полноправным членом советсвкой шахматной семьи.

Таллинн, 7. апреля 1945.г.
Паул Керес

Западные люди пожимают плечами, прочитав это письмо, либо думают, что Керес написал его не по собственной воле. Тем не менее, в России поэты отвешивали царям низкие поклоны. По словам тогдашнего спортивного функционера, Керес жаловался ему, что продолжает игнорировать его. Этого функционера попросил помочь второй секретарь Совета народных комиссаров Эстонской ССР, и функционер посоветовал обратиться к Молотову – большому любителю шахмат: «В конце концов, в определенном смысле Керес известен в мире, и если это входит в компетенцию Народного комиссариата по международным делам…»

Как обычно, Керес ничего не сказал об этом домашним. Не известно, кто написал это короткое письмо. Я уверен, что Керес сделал это собственноручно, несмотря на плохой русский, - с помощью словаря (в письме есть некоторые ошибки). Я был счастлив, когда Мария Керес нашла копию этого письма среди других бумаг.

Конечно, Керес не получил ответа. Но в конце апреля он был вызван на аудиенцию с эстонским партийным лидером. Николай Каротамм был истинным сталинистом, который все еще пытался сохранить и использовать местный персонал. До того времени у него не было шахматных контактов, но теперь он стал доверенным помощником Кереса, занимавшийся проблемой, возложенной на него Москвой, как своей собственной. Он поддерживал гроссмейстера вплоть до своего смещения в 1950. Каротамм сделал свои первые попытки в начале мая 1945. Кересы находились под Таллинном, когда курьер Каротамма прибыл к ним на авто: быстро в Москву на чемпионат СССР! И едва эта поездка завершилась в Таллине, то что касается Москвы, он, очевидно, был все еще «на карантине». Я покопался в архивах Компартии ЭССР в тщетных попытках найти хотя бы какие-то следы дальнейшей судьбы письма Молотову. В прошлом году один из эстонских историков, работавший в советских архивах, сказал мне, что полные архивы могут находиться во внешнеполитическом ведомстве Российской Федерации. До сих пор на мои запросы изучить их отвечали отказом. В настоящее время мы можем лишь ссылаться на Авербаха, которому тогдашний председатель Всесоюзного спорткомитета Н.Романов сказал: «Ранним летом 1946 я вместе с министром обороны Абакумовым был вызван к Молотову, чтобы мы высказались в отношении Кереса. Точка зрения Абакумова была отрицательной. Я подумал: позвольте ему играть, он может принести честь и славу стране. Молотов выслушал, посмотрел на нас и сказал: «В 1944 году Керес вернулся из Швеции, жил ли он лучше там, чем в этой стране сегодня?» Мы ответили: «Конечно!» Мы посмотрели друг на друга, осознали и самодовольно улыбнулись. Молотов: «Больше нет вопросов?»

Славная история, но один-единственный документ мог бы быть более убедительным.

Керес был исключен из радиоматча СССР-США, который начался 1 сентября 1945 года. Но в конце того же месяца трое ведущих игроков, участники этого мачта, прибыли в Таллин, на открытый чемпионат Эстонии. Это были Флор, Котов и Лилиенталь, а также Микенас и Толуш. Это означало прорыв в признании Кереса как шахматиста. В конце чемпионата он сообщил в газету, что не сможет играть в грядущем Балтийском турнире, т.к. может быть «задействован в более значительных соревнованиях в Москве». Что за соревнования имелись в виду и почему они не состоялись? В том же городской газете более интригующие новости появились 31 декабря: «Вчера гроссмейстер Пауль Керес выехал в Москву. Из Москвы Ботвинник, Керес, Смыслов, Болеславский, Котов и Флор отправятся на турнир в Лондон. Окончательный состав участников будет известен в Москве». Однако поездка не состоялась, и англичане, без толку прождав до начала второго тура, были возмущены. Извинения советского посольства не помогли. Примечательно, что Керес был заменен на Рохлина в этом турнире. Знал ли Керес об этом? С другой стороны, если кандидатура Кереса была под вопросом, его реабилитация была уже либо завершена, либо находилась на заключительном этапе.

Хорошие фрикадельки
Проясняя эти вещи, важно знать, когда Керес появился в Москве в первый раз и возобновил там контакты с гроссмейстерами. Мария Керес уверена, что это случилось в конце года. Еще Chess Review 45/11 отмечает: «Согласно советской газете «Правда», Керес посетил Москву в августе». Я просмотрел соответствующее сообщение в «Правде», а также соответствующий приказ о командировке в архивах Спорткомитета ЭССР, но тщетно. Все-таки, очевидно, что Керес вместе со своей женой был в Москве примерно 15 декабря и участвовал в пленарной сессии шахматной секции ВОКС [эта аббревиатура, похоже, оказалась не под силу автору статьи; она означает «Всесоюзное общество культурных сношений»]. Более того, он дал сеанс одновременной игры и прочитал лекцию по теории шахмат, заполнив по ходу дела с помощью жены своего рода вопросник для путешествующих за границу и нанеся визит Ботвиннику после предварительного приглашения. Мария Керес вспоминает: «Фрикадельки были хороши на вкус, Ботвинник был любезен – он всегда был учтив по отношению ко мне. Когда упомянули Алехина в разговоре, он сказал: «Я бы никогда не пожал руку подобному человеку». Возможно, он имел в иду Пауля. Это был все тот же Ботвинник, который вскоре протянул руку помощи объявленному вне закона Алехину и вызвал его на матч за мировую корону. Здесь важно знать, что обсуждалось и какие решения принимались в Москве, за кулисами официальных собраний и ужинов. Идея закрытого матча между Ботвинником и Кересом, которая только недавно была обнародована (The Chess World 94/1)? И т.п.

В начале марта Керес неожиданно уехал в Тбилиси. В открытом чемпионате Грузинской ССР ожидалось участие нескольких московских гроссмейстеров, но появился только Микенас из Литовской ССР. Керес оставался в Грузии более месяца. На Западе решили, что его сослали на некоторое время для идеологической промывки мозгов (Роберт Уэйд).

В июне 1946 года Кереса пригласили в сборную СССР (на вторую доску после Ботвинника) для радиоматча против англичан. Было это окончательным восстановлением в правах? Увы! В августе ему не позволили поехать на очень сильный и важный турнир в Гронингене. Так случилось, что Керес прочитал сообщение ТАСС об отбытии советских шахматистов на этот турнир в моем присутствии. Он не сказал ни слова, хотя все было написано на его лице. Пока мы сидели, Керес что-то марал на куске бумаги. Когда он ушел, я бросил туда взгляд. Своим четким убористым почерком Керес вывел проклятие «Kurat» («черт», эст.) – сто раз.

В сентябре он играл с американцами в Москве, с довоенным противником Файном, принимал участие в переговорах о грядущем чемпионате мира, подписал соответствующее соглашение. Больше нечего добавить.

Тем не менее, во время чемпионата СССР в Ленинграде в самом начале 1947 года, группа игроков подала жалобу, в которой Керес был заклеймен как фашист. Этот невероятный факт был подтвержден тогдашним членом ЦК КПСС ЭССР, ответственным за спорт. По иронии судьбы, помощь пришла из Ленинградского обкома партии… Михаил Юдович сказал мне (1982), что «да, была такая жалоба». Или, например, первая послевоенная поездка за рубеж, в Англию, после отказа Ботвинника, как лидера советской команды. В последний момент зазвонил правительственный телефон в Таллине: «Имеет ли местный КГБ возражения, чтобы Керес поехал за границу?» Министр Кумм быстро опросил всех своих помощников. Решение было: «Нет…»

Карпов
Завершаю своим разговором с Ботвинником, имевшим место в 1990, когда я еще не был готов спросить обо всем. «Что вы можете сказать об утверждениях, что в то время вы защищали Кереса?»

Кажется, Ботвинник усмехнулся: «Года четыре тому назад в немецком журнале появилось интервью с Карповым. Тогда мы не контактировали, Карпов был зол на меня. В нем он сказал, что когда после войны Кересу не разрешали играть в турнирах, Ботвинник настаивал, чтобы Кереса засадили в тюрьму. Журналист добавил, что встречал Кереса в Эстонии и на Западе и проявил интерес к этому периоду. Керес дал понять, что я позаботился о нем. Журналист в заключение сказал: «Карпов должен доказать, что Ботвинник преследовал Кереса, иначе он бесчестный человек…»

К сожалению, шахматный патриарх не знал, кому Карпов вверил подобную правду. Вскоре после этого я был в Германии с визитом к Лотару Шмиду, который обзвонил главных шахматных редакторов. Все помнили эту историю, но не автора и где это было опубликовано. Я подумал, что если даже Шмид не может помочь мне, значит рождается новый миф. Поэтому я оставил все, как есть, для Эстонской культурной газеты Sirp («Серп»). Прошла всего лишь неделя, как раздался телефонный звонок: «Посмотрите на ту же самую страницу Sirp, под своим рассказом вы найдете мои воспоминания, я – автор того загадочного интервью». Вскоре балтийский немец, д-р Бернд Нильсен-Стоккеби (он работал немецким корреспондентом в Москве), был в Таллине, с копией своих записей в руках. Я смог прочитать оригинальный текст: «В ТВ-студии ZDF в Майнце я играл в сеансе против Карпова и взял у него краткое интервью. Во время ленча мы говорили о Пауле Кересе, которого я знал по совместным годам учебы в Эстонии. Я сказал Карпову: «В начале 60-х советский гроссмейстер сказал мне, что именно Ботвиннику Керес, после своего тюремного заключения и многочисленных допросов, обязан разрешением со стороны Шахматной федерации СССР играть снова». Карпов решительно опроверг это: «Совсем наоборот! Ботвинник вообще никогда не защищал Кереса, он был против того, чтобы разрешить ему играть». Из-за исторической важности обоих выдающихся шахматистов, это подозрение не могло быть оставлено без внимания. Особенно важна была реакция действующего чемпиона мира. Поэтому я дал понять Карпову, что хотел бы сделать его информацию или дезинформацию достоянием гласности. Я думал, что имел право поступить так, потому что Карпов был весьма уверен в том, что утверждал. Что касается меня, я считал слова Карпова ложью. Я ссылаюсь и полагаюсь на две беседы с Кересом незадолго до его смерти».

В Таллине д-р Нильсен-Стоккеби добавил: «Однажды мы говорили с Каспаровым за чашкой кофе. Я рассказал ему эту историю. Он ответил: «Господи, это невозможно, конечно, Карпов лжет». Я дал Каспарову копию статьи, он также перевел ее».

Я рассказываю эту любопытную историю, чтобы показать, какого рода лживая информация преследует нас в связи с «загадкой Кереса», и ее жертвой являются те, кто в ней непосредственно фигурирует. Между прочим, Ботвинник представил свою историю со сдержанной иронией: «Я выше подобной чепухи».

Затем он продолжил: «Что до меня, мне было сложно письменно выступать в защиту Кереса. Возможно, гроссмейстеры что-то писали сообща. Теперь в этом трудно быть уверенным. Большинство из них умерли… Мастер Абрамов мог знать, он был близок к Рагозину, возможно, Рагозин это организовал. Я мог подписать письмо, но не писал его. Я не мог сделать это один… По крайней мере, я не действовал против него, я никогда не занимался интригами. Я считаю это ниже достоинства шахматного игрока. Мы боролись за шахматной доской. Почему мое отношение к нему было критическим? Здесь в Москве существовала серьезная оппозиция против меня; Керес и Смыслов ей не противостояли. Мне это не нравилось. Я был зол, когда голландцы разработали очень жесткий турнирный регламент для чемпионата мира. Я предложил направить протест, но Смыслов и Керес не поддержали меня. Спорткомитет также не поддержал. Высшие властные структуры были против меня по определенным соображениям».

«Согласно общему мнению, вы были фаворитом, так сказать, официальным претендентом на чемпионский титул».

«Это ложь!» И Ботвинник повторил то, что изложил в своих мемуарах: «В то время Бондаревский был близок к Спорткомитету. Когда мы вернулись из Гааги на вторую половину матч-турнира на первенство мира в Москве, Бондаревский сказал: «Большинство считало, что Керес мог бы стать чемпионом, но он был не в форме. Тогда Решевский должен был стать чемпионом, у него было поменьше очков, чем у Ботвинника, но больше таланта…» К счастью, подобные вещи решаются за шахматной доской».

Это была правда Ботвинника. У него также были свои раздражающие подозрения; несомненно, он также мог охотиться за призраками. Очевидно, что человек с таким характером не мог быть фаворитом, он порождал врагов. Если Ботвинник в своих мемуарах рассказывает, как после чемпионата мира в Гааге член ЦК КПСС Жданов желал его победы, то можно поинтересоваться, почему он не желал этого до Гааги, когда еще ничего не было известно? Жданову и компании нужна была «эта победа», и до сих пор не было известно, на какую лошадь они поставили. Теперь же Ботвинник мог и должен был получить поддержку. Реальная же действительность такова, что для этой компании люди, передвигающие шахматные фигуры, все были одинаковыми серыми пешками.

Амбиции и настроения
После окончания школы так вышло, что в течение двух лет (1946-48 ) я стал инструктором в Таллинском шахматном клубе, сменив на этом посту Кереса. Так что я был свидетелем подготовки к чемпионату мира 1948 года. Во время турнира я поддерживал контакты с Гаагой и Москвой, знал в общих чертах амбиции Кереса и его настроения. Сейчас, бесконечно отслеживая загадочное прошлое, я не нахожу подтверждения, что те исторические соревнования были всего лишь бессмысленной суетой. Наоборот, известные мне факты подтверждают, что Керес поехал бороться и победить. Приведу только такой факт. Хорошо известно, что Ботвинник держался в отдалении от 15-го чемпионата СССР 1947 года в Ленинграде и тренировочного турнира в Пярну, в которых победил Керес. За три месяца до Гааги последняя проба состоялась в Москве – мемориал Чигорина – значит, Ботвинник должен в нем играть. В Таллине Кересу советовали применить тактику своего противника, пропустить этот турнир и оставить Ботвинника в неведении. Керес: «Нет, я отстаю на очко в личных встречах с ним [они вообще сыграли всего лишь одну результативную партию, которая уже упоминалась в этой статье], я хочу отыграться перед Гаагой». В их решающей партии он играл нерешительно и отложил партию в безнадежной позиции. Мария Керес вспоминает, как ее муж анализировал в отеле эту позицию всю ночь в поисках несуществующего спасения: «Ничего подобного я раньше не видела…»

Между прочим, Мария Керес также отвергает любые нешахматные комбинации, но не Барден (и не только он): «До сих пор не вызывает сомнений, что цена возвращения Кереса в шахматы заключалась всего лишь в тайном соглашении с советскими властями не мешать карьере Ботвинника».

Мы можем говорить о недоверии, подозрениях, отношении к человеку (известному человеку) как к ничтожеству, страданиях – обо всем, что было типичным для «советской жизни». Спасский верно подметил: «Я знаю по своему собственному опыту, что когда взбираешься на вершину, то идентифицируешься со своей целью и должен забыть обо всем другом на свете, отбросить все ненужное, - иначе проиграешь. Как мог Керес забыть «обо всем другом на свете»?

Сильное желание победить
Посмотрите партии, сыгранные Кересом и Ботвинником на турнире в Гааге-Москве. Известно, что в большинстве случаев Керес играл на победу, даже если это было бессмысленно, счет был разгромным (1:4). Было ли это всего лишь следствием неуемного желания победить или результатом психологической несовместимости? Или тем самым «всем другом на свете», о котором его главный соперник напоминал ему снова и снова? [«Упрямо сохраняется и слух о том, что Ботвинник проиграл пятую – последнюю – партию Кересу на турнире Гаага-Москва в 1948 году умышленно, чтобы оттолкнуть Решевского. Керес же рассказал мне в ответ анекдот, опровергающий это. Ботвинник уже на пятом ходу предложил ему ничью. Керес ее отклонил. На десятом ходу Ботвинник повторил предложение, на что Керес ответил грубым русским ругательством. Ботвинник покраснел. "Возможно, это было несколько непорядочно", - сказал Керес мне». Вольфанг Унцикер. «Доброжелательность аристократа». Журнал Karl, 2/2004, перевод с немецкого Е.Кальюнди]

Однажды Керес, проходя мимо Лубянки, сказал своей жене: «Меня удивляет, что они написали обо мне». Конечно, это могло быть нечто грязное и неприятное, но несмотря ни на что, личное дело Кереса должно стать достоянием гласности. Этого требуют его честь и достоинство, как и Ботвинника – честь и достоинства всемирных шахмат. В конце концов, знание лучше постоянной секретности, создающей почву всевозможным домыслам.

Перевод с английского: Валерий Голубенко
chess@pochta.ru


Юрий Авербах. Реабилитация

Эстонский гроссмейстер впервые приехал в нашу страну почти сразу по окончании АВРО-турнира, в котором он добился выдающегося успеха, разделив I-II места с Файном. Его пригласили принять участие в тренировочном турнире 1939 года. В нем, за исключением Ботвинника, участвовали все лучшие советские мастера, а также четыре гроссмейстера – Флор, Решевский, Лилиенталь и Левенфиш. Турнир закончился победой Флора, восстановившего свою репутацию после провала в Авро-турнире. А результат Кереса стал сенсацией – он сумел разделить только 12-13 места при 18 участниках. Проиграл 4 партии, а выиграл лишь 3. Конечно, он устал после Авро-турнира, но и недооценил силу советских участников. В 1940 году, когда Эстония «добровольно» вошла в Советский Союз, Керес играл в XII первенстве страны, но смог занять лишь 4-е место, хотя и опередил Ботвинника. И лишь в матч-турнире на звание абсолютного чемпиона СССР он стал вторым, что и определило его позиции как второго шахматиста страны, главного конкурента Ботвинника.

Когда началась война, Эстония была быстро оккупирована немецкими войсками. Будучи шахматным профессионалом, Керес принял участие в нескольких турнирах в фашистской Германии – в 1942 году в Зальцбурге и Мюнхене, и каждый раз занимал второе место позади Алехина; в 1943 году в Зальцбурге разделил первое место с Алехиным, в Праге снова стал вторым позади Алехина, в Познани был первым. В 1944 году, находясь в Швеции, он выиграл матч у мастера Ф.Экстрема. К моменту взятия Таллина советскими войсками [22 сентября 1944 года] Керес вернулся из Швеции на родину. Чемпион СССР по прыжкам в воду мастер спорта И.Баркан, во время войны служивший в морской пехоте, еще в 50-е годы рассказал мне, что он входил в состав десанта, высадившегося в Таллин с моря, и у него был ордер на арест Кереса, но того в городе не оказалось.

Полковник НКВД Б.Вайнштейн, бывший в то время главой Всесоюзной шахматной секции, прибыл в Таллин по служебным делам на другой день после вступления туда сухопутных войск и имел беседу с начальником эстонского НКВД. В конце беседы тот спросил, не мог ли Вайнштейн как председатель шахсекции решить вопрос об участии Кереса в чемпионате СССР, и добавил, что шахматы для Пауля единственный источник существования. Он предложил Вайнштейну встретиться с Кересом, но тот отказался, объяснив, что взять на себя решение такого вопроса он все равно не может: есть общая установка – тех, кто во время войны находился на оккупированных территориях, в первый послевоенный чемпионат не пускать.

А с Кересом ситуация еще сложней.

«Сам я отношусь к нему с большой симпатией, - добавил Вайнштейн, - и как к шахматисту, и как к человеку, хотя пока с ним лично и не знаком. Но если по закону, то ему за сотрудничество с немцами надо 25 лет давать, а вы это знаете не хуже меня. Он же и в их турнирах играл, и с Алехиным якшался…»

Поэтому Керес не участвовал ни в XIV первенстве СССР, ни в матче по радио СССР-США.

Могу добавить: когда в конце 1945 года в Москве проходило первое послевоенное командное первенство профсоюзов, Керес почти каждый день появлялся на турнире, и в руках у него была папочка, в которой, видимо, лежали какие-то документы.

Позиция руководства страны по отношению к лицам, оказавшимся не по своей воле на оккупированных немцами территориях, да к тому же сотрудничавших с немцами, была исключительно жесткой, ее и отразил Б.Вайнштейн. И неизвестно, что произошло бы с Кересом, если бы его не взяло под свою защиту партийное руководство Эстонии и лично первый секретарь ЦК Компартии Эстонии Н.Г.Каротамм.

Видимо, они и подсказали Кересу идею обратиться с покаянным письмом к В.М.Молотову, бывшему тогда первым заместителем Совета Министров СССР. Приведем Этот документ: [Ю.Авербах приводит тот же самый документ, но с исправленными тремя ошибками]

Много позже Николай Николаевич Романов, уже будучи пенсионером, мне лично рассказывал, что в связи с делом Кереса он был вызван к Молотову. У того в кабинете уже находился В.Абакумов – министр госбезопасности. Романов стал защищать Кереса, особенно напирая на то, что Керес возвратился в Эстонию накануне прихода советских войск, хотя вполне мог остаться в Швеции. Позиция Абакумова была такой же, как и у Вайнштейна.

Выслушав обе стороны, Молотов неожиданно спросил:

- Как вы думаете, если бы Керес остался в Швеции, он бы жил лучше, чем у нас? –

Наступила пауза. И тогда, не дождавшись ответа, резюмировал:

- Все ясно. Вопрос решен. Пусть Керес играет!

В сентябре 1945 года он принял участие в чемпионате Эстонской ССР, в котором вне конкурса играли гроссмейстеры Котов, Флор и Лилиенталь, а также мастер Толуш, и был первым. Затем в марте 1946 года его самого отправили играть вне конкурса в чемпионате Грузинской ССР, где он также вышел победителем. В июне того года он выступил в составе сборной в радио-матче СССР-Англия. Играя на второй доске, он набрал полтора очка из двух против мастера Е.Клейна. Тем не менее на крупный международный турнир в Гронингене, состоявшийся в августе 1946 года, несмотря на то, что он имел персональное приглашение, его не послали.

Можно считать, что он был полностью реабилитирован только в 1947 году, когда в феврале принял участие в XV первенстве СССР и занял первое место, на очко опередив И.Болеславского.

С Праздником ПОБЕДЫ!
Ваш Euruchess

Новости и Комментарии, опубликованные на Сайте: Euruchess.org
Все Комментарии являются мнением их Авторов. Мы не несём ответственности за их Содержание.